Шут. Ларионов
Выпуск 31
В соответствии с требованиями РАО нельзя ставить на паузу и перематывать записи программ.
Это тот редкий случай, когда декоратор и автор костюмов выступил еще и хореографом. Причина в эксцентричности, гротесковости всего замысла, уверенности в том, что зрителя можно поразить необычайностью поз, смелостью движений, оригинальностью рисунка. Ну и потом, конечно, музыкой Сергея Прокофьева, позволявшей такое прочтение.
Когда в 1920-м году Дягилев решился на постановку балета «Шут», по одной из сказок сборника Афанасьева, он уже преодолел опасения относительно того, что парижская публика не сможет по достоинству оценить новаторство на почве чисто русского материала, как это произошло ранее с «Весной священной». Ему хотелось продолжить опыты в фольклорно-сказочном стиле. А Михаил Ларионов, ранее уже сотрудничавший с Сезонами, был известен своим интересом к народному творчеству — и прежде всего, лубку, незатейливым грубоватым картинкам. В этом стиле оформление «Шута» и будет решено.
По сюжету некий Шут с помощью своей жены Шутихи ловко одурачивает семерых шутов, а затем, переодевшись девицей, еще и умудряется получить богатый выкуп от обманутого им купца. «И стал Шут веселиться с бумажником и со своею Шутихою», — итог этой простецкой истории. Ясно, что нам предлагается совершенно ярмарочное представление, где в общий хоровод вплетаются и шарж, и народные песни, и разудалые пляски. Вот на глазах у зрителя двигаются декорации: выезжает печь, перемещаются столы, к которым на веревках привязаны огромные ложки. Сложные костюмы-конструкции имитируют народную игрушку с ее пестрой аляповатостью — на платках, юбках, рубахах, штанах.
Однако не следует забывать, что дело происходит в годы подъема авангардного искусства. Французский критик, увидевший это представление, сравнил его с карточным веером в руках профессионального шулера, составленным из плоских дробящихся фигур. Иными словами, парижскому зрителю были явлены образцы народного искусства, переосмысленные в духе авангардных тенденций — кубизма и футуризма. И это оказалось главной проблемой. Буффонный характер музыки и декораций переварить публика оказалась готова, но эпатажную хореографию Ларионова вкупе с костюмами, исполненными из картона и вощеного холста, простить авторам уже не могла. Поэтому воспоминания о балете-лубке остались в основном на страницах нотных изданий и в залах художественных галерей.
