Та самая уникальная акустика зрительного зала

«Куда, куда вы удалились, Весны моей златые дни? Что день грядущий мне готовит? Его мой взор напрасно ловит…». В 19 веке эти слова из арии Ленского, главного героя оперы Петра Ильича Чайковского «Евгений Онегин» доносились до самого верхнего яруса Большого театра. А все благодаря незаурядной акустике зрительного зала, спроектированного архитектором императорских театров Альберто Кавосом. По мнению зодчего, публика, сидящая в зале, во время спектакля, должна была находиться в необычных условиях — будто бы внутри громадного музыкального инструмента. И не важно, какой именно инструмент — скрипка или виолончель. Главное, из чего он выполнен: не из дуба или ясеня, а из ели! Причем, ели особенной, так называемой, резонансной. Великий мастер Николо Амати делал свои скрипки именно из этой альпийской ели, называя ее поющей, благодаря чему его инструменты до сих пор издают неповторимые звуки. Такую ель не срубишь в лесу на Новый год, ее свойства — плотность, вес и упругость — уникальны и с годами становятся все лучше и лучше. А выдерживать ель перед использованием следует не менее тридцати лет!

Также как и дека в музыкальном инструменте служит главной звукоизлучающей деталью, так, по замыслу Кавоса, и потолок зрительного зала Большого театра должен доносить звучащий со сцены и из оркестровой ямы звук до каждого зрителя, пускай даже купившего билет на галерку. Резонансная ель — древесина с равномерно расположенными широкими кольцами — использовалась по проекту Кавоса, прежде всего, в конструкциях потолка и пола зрительного зала. Приезжавшие в начале 20 века из Европы певцы-гастролеры, не скрывали восторга, сравнивая Большой театр с миланским Ла Скала и парижским Гранд Опера. Отметим, что пели тогда без микрофона, да они и не требовались. К сожалению, многочисленные переделки в прошлом веке нанесли легендарной акустике Большого театра невосполнимый урон. И потому во время последней реставрации уже в наше время восстанавливали зрительный зал по заветам Кавоса…