Болеро. Александр Бенуа

Равелевское «Болеро» впервые увидело свет 22 ноября 1928 года на открытии сезона труппы Иды Рубинштейн. К этому времени звезда парижского света и успешный антрепренер легко окружила себя знаменитейшими творцами и даже, располагая немалыми средствами, бросила вызов самому Дягилеву. Именно для своей антрепризы, а точнее — для себя, заказала она Равелю балет в испанском духе, чтобы музыка соответствовала её исполнительной манере — гордой, уверенной, неутомимой, способной безошибочно покорить публику Гранд-опера. Для гарантии успеха был позван и проверенный мэтр — художник Александр Бенуа, расставшийся с дягилевскими сезонами из-за засилья там оформителей-модернистов.

Так что, это Бенуа, вместе с Брониславой Нижинской, придумал для «Болеро» огромный стол-платформу посреди испанской таверны, освещенной лампой под абажуром. На столе в луче света танцует неуемная плясунья-цыганка, своими жестами разжигающая жадные взоры мужчин. На ней пышная, перетянутая широким поясом юбка в оборку и короткий бархатный жакет-болеро, чуть адаптированный под графические стандарты ар-деко. Движения свободны, музыка нарастает, мерно отбиваемая барабанами, чувственная атмосфера сгущается. И вот уже на стол вспрыгивает молодой парень (превосходный танцовщик Анатолий Вильтзак) в широкополой шляпе, за которым готовы устремиться еще несколько человек из толпы, по ходу музыки, вступающей в танец.

В своем оформлении Бенуа большое внимание уделил игре света и тени, цветовым контрастам. «Это Гойя с черно-коричневыми тонами», — напишет в газете восторженный критик. Упоминание мастера мрачных офортов не случайно — музыка Равеля, кажется, несет в себе нарастающую тревогу, выступает двигателем беспокойства, загадочной неодолимой силы. Эту силу художник старается по-своему выделить, хотя, по сути, не предлагает ничего совершенно нового, не совершает никаких открытий. Просто он ловко чередует черное с белым.

Именно поэтому Дягилев, не скрывающий раздражения, заметит после спектакля, что Бенуа в своем деле «бесцветен и безвкусен», и главное, гораздо менее убедителен, чем 30 лет назад. На самом деле, импресарио негодует, что предприимчивая Ида переманивает у него таланты, догадываясь попутно о блестящем будущем «Болеро» как спектакля — тем более, что художественные акценты сценографа, включая его костюмы, выглядят неотъемлемой частью равелевского опуса — настойчиво повторяющегося паттерна с его магическим ритмом. По этой причине, кстати, потомки Бенуа будут до наших дней оспаривать авторство балета с наследниками Равеля.