Волшебная флейта. Кензо

Американский режиссер Роберт Уилсон, в работах которого визуальный ряд решающим образом определяет суть замысла (достаточно вспомнить его «Сказки Пушкина» — то ли это постановка, то ли арт-объект?), свои принципы прочтения классики применял с той же последовательностью как в драматических спектаклях, так и в опере. Его постановки поначалу вызывали скандал, но потом почему-то задерживались на театральной афише на долгие годы. Это также касается уилсонского прочтения «Волшебной флейты» на сцене парижского театра Бастилия. Как писали критики после премьеры, «футуристическая атмосфера спектакля, его вневременность заставляют многие постановки выглядеть устаревшими». Футуристический вектор обязывает, и естественным образом в трактовке Уилсона обнаружились многочисленные вольности по отношению к материалу: звуковые эффекты, диалоги на манер театра Кабуки — мастер известен своей любовью к этому условному театральному языку. Поэтому вряд ли такой уже неожиданностью стало приглашение для создания костюмов дизайнера Кендзо Такады (известного просто как Кендзо) — скорее, наоборот, это было соблюдение логики замысла, гарантия перемещения в волшебное небытие. Ведь проекты Уилсона — словно бы след увиденного во сне…

Кензо одел большинство героев с японским минимализмом, отдавая предпочтение чистым линиям — с некоторыми исключениями. Самыми известными достижениями дизайнера в этом спектакле стали костюм Третьей дамы в первом и втором актах спектакля и костюм гневной Царицы ночи. Первая облачена в ярко-оранжевое однотонное кимоно, дополненное таким же по цвету гребнем на голове, своего рода кокошником, с золоченым диском посередине. В целом, силуэт напоминает флакон духов (Кендзо, как известно, еще и имя в сфере парфюма). Придуманная же им Царица ночи — это нечто другое, высокомерная Снежная королева в сине-голубом узком платье-колонне с остроконечными асимметричными вставками и короне — своего рода сложенное из льдинок слово вечность.

Зрителям, в соответствии с установками режиссера, явлена игра чистого цвета и формы, подлинное наслаждение для глаз. Уходя от множества философско- масонских смыслов, которые часто находят в моцартовской музыке, режиссер и его сотоварищ-кутюрье попытались придать спектаклю ясность и очевидность, в полной гармонии, как они были убеждены, с самим духом зингшпиля. А заодно, в соответствии с принципами, которых всегда придерживался японец, покоривший в 70-е годы Париж, — жить и постоянно творить. Творить так, чтобы все было красочно, ярко, увлекательно и просто.