Орфей и Эвридика. Александр Головин

Это история о том, как требовательность художника в отношении костюма определила судьбу спектакля. В 1908-м году в Мариинском театре задумали поставить оперу Глюка «Орфей и Эвридика». Это был второй совместный опыт Мейерхольда и художника Головина, которым судьбой было уготовано сотрудничать 11 лет. Оба бесконечных выдумщика были скрытны (опасались, что у них украдут идею) и очень тщательны в проработке деталей. Ведь действительно, «Орфея» можно ставить по-разному: можно представить в костюмах и декорациях времен Глюка, можно создать иллюзию античной действительности… Но каждое из толкований отдельно казалось авторам пресным, поэтому решено было найти середину: соединить реальное с условным, взглянуть на миф как бы из глюковской эпохи. Конкретно это выразилось в том, что пространство сцены в спектакле разделено на два плана, один из которых отдан XVIII-му веку, другой — античности. При этом Орфей в тонком хитоне с тёмно-золотым лавровым венком на кудрях призван отождествлять, конечно, лучшие образцы древней классики — столько в нем заложено изящества и красоты.

Только вот какая проблема. Оперу Глюка, начиная со второй половины XIX века, принято было ставить в редакции Берлиоза с главной партией в исполнении контральто. В Мариинском петь ее поручили артистке Збруевой. Голос хороший, но очень уж неизящна. Головин как главный художник императорского театра категорически не представлял ее в этой роли, это рушило весь придуманный им образ.

И вот уже за кулисами разгораются страсти. Жена одного известного музыканта пишет сестре возмущенное письмо о том, что «Орфей» у Головина давно готов, но он не желает пускать петь туда Збруеву — «у нее нет линий», не желает пускать и Петренко — «у нее линий почти не осталось»; а требует, представьте, чтобы пел Собинов. «Дело ли это декоратора распоряжаться музыкальной частью?»

И тем не менее мнение декоратора пришлось учесть. В Дирекции Императорских театров, где у Головина были связи, согласились, что Глюком еще при жизни была подготовлена редакция с расчетом на тенора, и даже специально послали за ней в Париж. Это естественным образом решило судьбу спектакля, а в жизни Леонида Собинова стало вехой. По отзывам тех, кому посчастливилось побывать на премьере, Собинов в тонком головинском хитоне был подлинным Орфеем, с благородным лицом, совершенными движениями и таким звучанием, что главная идея мифа о силе музыки говорила сама за себя.